Урал ещё ждёт своего Джойса

Борис Карпов: Добрый день, Макс. Наш разговор я хотел бы начать с напоминания об одной записи в твоем Живом Журнале. Дословно не помню, но смысл ее был такой, что ты сетовал: живя в Челябинске, вы не окружены «историческим контекстом» (поправь меня, если я не точно излагаю смысл записи). Что ты понимаешь под «историческим контекстом»? Разве есть в России места без такого контекста? Или наследие советских времен, Совка, как теперь модно выражаться, — это, по-твоему, не «исторический контекст»?

Макс Бодягин: Тогда я, скорее всего, имел в виду, что Урал — это не совсем Россия, а Южный Урал — это не совсем то же самое, что «просто Урал». Как писал Владимир Каганский в «Русском Журнале»: «Внутренний Урал, стык Башкирии, Свердловской и Челябинской областей, — внутренняя периферия самого внутреннего района страны».

Когда мы говорим, что история России насчитывает тысячелетия (чему, по крайней мере, меня учили в седьмом классе средней школы), мы должны помнить, что история Урала как части Российской Империи началась никак не раньше, чем 250 лет назад. Мы (Урал как российская провинция) молоды, как Штаты. И наша мифология оформлена Павлом Петровичем Бажовым уже в двадцатом веке.

Помимо этого, Челябинск развивался скачкообразно. К концу XIX века он насчитывал с десяток тысяч жителей, потом их количество увеличилось в разы в связи с открытием Южно-Уральской железной дороги, потом также скачкообразно увеличивалось во время индустриализации и во время Великой Отечественной войны. И сейчас этот процесс продолжается за свет волны иммиграции — из Китая, Вьетнама и Центральной Азии. Каждый раз десятки тысяч людей приходили сюда, чтобы начать жизнь заново. Это такой огромный плавильный котел. Что же до вопроса, считать ли наследие советских времен «историческим контекстом»… Когда я впервые приехал в Москву в возрасте более двадцати лет, обнаружил, что все эти церковки (возле гостиницы «Россия» это было, как сейчас помню) действительно существуют, представляешь? Это было прикольное ощущение. То есть не как декорация, а как реальные памятники прошлого. Для нас же, для южноуральцев, материальная реальность — это здания, которым никак не больше ста пятидесяти лет. Ну, двухсот. И при этом они не несут на себе отпечатка чего-то специфически русского или исторического. Во всяком случае, если в них что-то такое и есть, то оно начисто растворяется в сталинском ампире и типовых хрущевках. Поэтому стойкого ощущения какого-то «многовекового наследия» нет.

От Центральной России нас отделяет не только осязаемая физическая преграда — хоть и вполне преодолимая — в виде Уральского хребта, но и ряд странных государственных образований — Башкортостан, Мордовия, Татарстан и т.п. Помимо этого, мы здесь вполне четко ощущаем, что живем на башкирской земле (кстати, еще в XIX веке башкиры считались столь же «немирными», как и чеченцы. И история их «замирения» была длительной и не очень гладкой). И если в Екатеринбурге и тем более в Перми присутствие татар и башкир ощущается как бы исподволь, то у нас в городе есть районы, где татаро-башкирское население вполне равно по численности славянскому. Что уж говорить о таких районах, как Нагайбакский, Аргаяшский и т.п. То есть помимо тюркских топонимов, постоянно освежающих для челябинцев исторический контекст их повседневного существования, есть еще и просто бытовое сосуществование славян и тюрков.

И получается, что на Запад от нас — мордва, татаре (именно так и произносится), башкиры. На Север — города-заводы, зоны-лагеря, и все это плавно переходит в тундру, где жить холодно и неудобно. На Восток — до Новосибирска ехать ровно столько же, сколько до Москвы, а за ним — бескрайнее море тайги. На Юг — до Казахстана можно долететь за полтора-два часа на машине. До Пешавара можно добраться за два дня. При этом границы по сей день весьма и весьма призрачны. То есть мы находимся даже не в изоляции, а в плавильном котле, где русское — это всего лишь мифологема в ряду прочих.

Б.К.: Картина впечатляет, что и говорить… Кое-что хотелось бы все же уточнить. В чем, так сказать, специфика бытия в качестве «всего лишь мифологемы в ряду прочих»? Она что, связана с какими-то практическими неудобствами? И на каком языке общаются между собой представители разных «мифологем» (то бишь национальностей)? Есть ли принципиальная разница в менталитете? Как решалась эта проблема при советской власти? И как решается сегодня?

Чтобы было понятнее, откуда мой вопрос, напомню метафору Солженицына, который в свое время писал, что национальные проблемы в СССР не решались, а тщательно затушевывались, и болезнь загонялась внутрь. Как в этом смысле сказалось падение советского режима — национальной проблемы не стало? Или она потеряли свою остроту? Или люди давно уже приноровились и «сосуществуют», не доставляя друг другу особых хлопот?

М.Б.: Специфика бытия в качестве «всего лишь мифологемы в ряду прочих» выражена в том, что никому в голову не придет всерьез задаваться вопросом «насколько я русский», например. Или вообще серьезно рассуждать на тему русскости-нерусскости. Например, в Нижнем Новгороде чувствуется некоторый «дух места». Там есть Кремль, есть Макарьевский монастырь и т.д., и есть обширный православный бэкграунд, который советские семь десятилетий просто не успели вытравить. Но для Нижнего с его сотнями лет истории семьдесят лет советского периода — это так, ерунда. А для нас — треть истории как таковой.

В советское время во всех органах власти и управления были квоты для национальных кадров и была возможность гарантированного карьерного роста. Нужно было только знать русский язык. Соответственно, сейчас все говорят на русском. Хотя есть и татаро-башкирская эстрада, и татаро-башкирская библиотека и т.п. Но еще с царских времен (и это, видимо, для всей Азии характерно) русские — это, прежде всего, образование и медицина. Ну и армия, конечно.

С пару лет назад к нам приезжал какой-то дипломированный идиот из Штатов, который ex cathedra вещал нам, как надо справляться с национальными проблемами и с исламским вопросом. Ржал весь город. Мусульмане были глубоко оскорблены. Не так, конечно, как в тот раз, когда их собирал какой-то недоумок из Генконсульства США по сходному вопросу, но все же обиделись. Они же не в Ираке. Они дома.

По поводу «национального вопроса» можно отдельно отметить, что у нас есть обширная порода женщин, называется «уральская низкожопая». Наследие башкирских конников (смеётся).

И потом, у нас очень много немцев, много фарси (таджиков), китайцев, азербайджанцев. У нас всего очень много. И все понимают, насколько бессмысленно и взрывоопасно раскачивать «национальный вопрос».

Есть ряд общих проблем. Например, молодому человеку некуда податься, вне зависимости от национальности. Комсомола нет, соответственно, будь ты хоть семи пядей во лбу — ты не попадаешь в систему госуправления никак. Только если твой папа губернатор. А национальность здесь «не роляет». То же самое в экономике. Если ты владелец бизнеса — ты забираешь себе все деньги, а работникам платишь ровно столько, чтобы не подохли. И это тоже не зависит от национальности. Жизнь здесь очень трудна, очень опасна, и так было всегда. На этом фоне мелкие различия в менталитете, акценте и цвете кожи кажутся полной фигней.

Б.К: Что ж, приятно убедиться еще раз, что здравому смыслу никакой идеологический концепт не указ, даже если он озвучен сахарными устами великого русского провидца и писателя. Мой следующий вопрос, может быть, и не шибко актуальный, но лично меня очень интересующий: твое отношение к пророческому дару Солженицына, если учесть, что одни (особенно на Западе) отождествляли его с «русской иконой ХХ века», а другие (особенно в России) считали, что по точности своей прогностики Солж был вполне сравним с Гидрометеослужбой СССР? Как по-твоему, Солженицын — явление русское или советское? Какое место отвела ему память народная? И какое место займет он в истории русской литературы, если смотреть с сегодняшней колокольни?

М.Б.: Это, конечно, будет ответ человека, которому чуть за тридцать. Я прочел Солженицына в „том самом «Новом мире»» в тот период, когда Виталий Коротич вовсю буйствовал в «Огоньке». Я был тогда старшеклассником-первокурсником, стало быть радикалом по определению (Черчиллю приписывают восхитительное высказывание: «Если в юности вы не были радикалом — у вас нет сердца, если вы остались радикалом в зрелом возрасте — у вас нет ума»). Жил я тогда в Екатеринбурге, откуда, как известно, родом Б. Н. Ельцин. И там с радикализмом все было в порядке: я каждый день наблюдал массовые драки сторонников коммунистов и демократов, дебаты прямо в трамвае по поводу транслируемой тут же по громкой связи из кабины водителя XIX партконференции и т.п. В этом контексте Солженицын уже казался анахронизмом. Даже не столько анахронизмом, сколько отяжелевшим классиком, чья соотносимость с современностью уже имела право быть оспоренной. Плюс его смешные эвфемизмы типа «фуй» и «грёбанный»… Урал — это тюрьмы, лагеря и казенные заводы. Исторически. Например, сестра Гитлера и ее муж сидели у нас в Верхнеуральске. Сосо Джугашвили тоже отметился в нашей пересылке (в этом здании, кстати, сейчас располагается Законодательное собрание области). Поэтому «открытия» Солженицына были открытиями для шестидесятников, для моего поколения они были уже чем-то пережеванным и переваренным. Мы уже знали, что «фуй» на самом деле — это хуй. А уж что такое «вертухай», мы знали с детства.

Что касается его возвращения в Россию… Наиболее умные люди моего поколения признают в нем Великого Гражданина, который когда-то бросил вызов Системе. Но боюсь, что Писателя, равного Толстому или Достоевскому, в нем признают только шестидесятники. Я помню, когда Солж приехал в Россию и проехал через страну с выступлениями типа «Как нам обустроить Россию», то по крайней мере мои знакомые (за все поколение говорить у меня «хамоватости» не хватит) тут же задались вопросом: а какого хрена нам тут будет этот перец из Вермонта объяснять? На каком основании? И кому это «нам»? Было ясно, что он обращается отнюдь не к нам, не на нашем языке, и говорит о неактуальных для нас проблемах. Скажем так, мы относимся к нему невнимательно, как, например, к «Пятикнижию» Низами. Да, был такой великий поэт, вот он, на полочке пылится… Пророк? Да в общем-то, до фига пророков было… Вероятно, он где-то в их ряду…

По поводу литературы. Поводом как раз послужил Солженицын. Ты не поверишь, но народ-то действительно любит Пелевина и считает его знаменем эпохи. Причем неглупые и достаточно образованные люди. Конечно, проблема в том, что тут, на Южном Урале вообще с гуманитарным образованием не очень здорово все обстоит. «Священную книгу оборотня» читать просто невозможно, но тем не менее читают и радуются, «тычут в книжку пальчик». У Пелевина есть одна несомненная заслуга — именно он вернул книге читателя. Ведь в начале девяностых у нас в принципе никто ничего не читал. А Пелевин, что называется, «зацепил».

Я понимаю, что Пелевин и Солженицын, вероятно, совершенно не одного измерения люди, но тем не менее… Пелевин зафиксировал ситуацию тотального распада понятным массе языком, умудрившись еще и прошить там какие-то философические идеи. И, на самом деле, у меня есть замечательный приятель, переводчик с тибетского языка (в Челябинске действительно чего только нет (смеётся)), который на полном серьезе утверждает, что Пелевина можно считать глубоким буддийским философом. В отличие от Сорокина, который представляется эстетом-говноедом в чистом виде, абсолютно пустым по содержанию (а это уже мои собственные измышлизмы). Он, кстати, народом отторгается начисто.

Солженицын же непонятен прежде всего своим языком. И он просто не вмещается в контекст актуальной русской культуры, каковая сейчас представляется тридцатилетнему российскому провинциалу. Это не хорошо и не плохо — это данность. Он не актуален. И я отчего-то уверен в том, что абсолютное большинство моих ровесников прочло максимум одно его произведение и не сможет ответить ни на вопрос о том, в какой стране он сейчас живет, ни на вопрос о том, жив ли он вообще. В их сознании он явно не равновелик Толстому. И между вершин Булгакова и Довлатова пик Солжа скрыт плотной пеленой тумана, разгребать который никому не захочется.

Принято говорить о том, что сейчас происходит массовая дебилизация страны, о том, что образование здесь ни хрена не значит, о том, что люди идут в ВУЗы только затем, чтобы откосить от армии. Какая-то доля правды тут есть, но, к счастью, это не всё. Потому что в процессе оглупления средств массовой информации, коммерциализации литературы и американизации кинематографа, народ потихонечку начал вспоминать о том, что существовала некогда какая-то альтернативная культура. И сейчас явственно чувствуется ностальгия по Умному. Сейчас это всего лишь слабенькая тенденция, но она крепнет. Я вижу это по своему сыну, которому четырнадцать. Его поколение вообще принято считать наполовину дебильным, но это не так. Растерянные — да. Но далеко не идиоты.

Б.К: Как бы то ни было, Солженицын был выходцем из провинции и в определенном смысле порождением российской глубинки. Вот об этом хотелось бы поговорить — о феномене глубинки. Как известно, слово «провинция» пришло к нам из западноевроейских языков, в которые оно «переселилось» из древнеримской латыни. «Провинцией» в древние времена называлась внеиталийская завоеванная область с римским наместником во главе. Так что изначально это слово отражало определенную культурно-политическую иерархию, подчинение «внимающей» периферии «диктующей» столице. Во Франции (да и в других странах) слово «провинциал» долгое время носило оттенок презрительной насмешки, и во французской литературе были описаны разные типы провинциальной ментальности, образа жизни, житейской философии и поведения, обусловленного удаленностью от столицы (скажем, флоберовская мадам Бовари с ее миром провинциальных грез и мифов, в котором может полностью исказиться и раствориться самый смысл человеческой жизни).

Однако в культурном плане противостояние провинции и столицы не продержалось долго — провинция не просто показала свою креативную самостоятельность и эстетическую самодостаточность, но опрокинула миф о культурном господстве «центра». Утвердила себя совершенно особая эстетика провинциального шарма, оригинального взгляда на мир и на классические ценности «столичной» культуры (один из ярких примеров провинции, преподающей урок столице — витебский художник Марк Шагал, расписавший плафон парижской Гранд-Опера). Но русская глубинка — нечто особое, по-моему. Тут есть своя недосягаемая прелесть и своя специфика. В связи с этим следующий вопрос — есть ли сегодня литература из глубинки, как были, например, «деревенщики» в тех же шестидесятых-семидесятых? Кого бы ты, к примеру, назвал — какие имена и книги?

М.Б.: «Внеиталийская завоеванная область с римским наместником во главе» — это очень хороший пример самоощущения провинциала не из среднерусских провинций. Особенно в свете повсеместной централизации всего и вся в новорусской империи путинского извода (улыбается).

Специфика российской провинции в том виде, как она отражена в книгах и фильмах советского периода, опирается на среднерусский характер, даже на среднерусский деревенский характер. И в этом смысле она близка нам, уральцам, исключительно как доминирующий культурный концепт. Нечто, привнесенное извне. Но наша повседневность задана другими координатами. У нас несколько иное самоощущение. Об этом можно много говорить отдельно, но мы живем иначе. И в этом смысле, Урал еще ждет своего Джойса. Или свежей реинкарнации Бажова (улыбается).

В свое время в популярном советском фильме «Самая обаятельная и привлекательная» прозвучала фраза, ставшая расхожей: «Ты чё, с Урала?», обозначавшая степень какой-то провинциальной дремучести. Понятно, что для Совдепа Урал был чем-то непонятным, а главное — от столицы далеко. Тем не менее, «провинциал» с Урала — это совсем не то, что «провинциал» из Орла, Пензы или Смоленска. Мы всегда чувствовали себя хребтом страны. В полном смысле этого слова. Ядерное оружие? У нас. Золотой запас страны? У нас. Слова Твардовского о том, что «Урал — опорный край державы, ее добытчик и кузнец, ровесник нашей древней славы и славы нынешней отец», у нас знают даже неграмотные бомжи. И «провинциал» с Урала — это хищный, жёсткий человек, относящийся к людям метрополии как к добыче, как к пище. Ни о каком взгляде снизу вверх здесь не может и речи идти. Мы все-таки потомки ссыльных и в определенной степени сохранили их пассионарность.

Во время почти любой буйной уральской пьянки наступает такой период, когда мужчины, практически под горлышко залитые водкой, начинают вспоминать армейские будни и дальние командировки. И в этих разговорах можно часто слышать, что с людьми, живущими западнее Ижевска, мы даже разговаривать не будем. Забавны, конечно, все эти понты застольные… Но факт остается фактом. Сибиряки — это люди, Владик (в смысле Владивосток) — вопросов нет, камчадалы и сахалинцы — реальные люди, да. А вот Россия… Это что-то женственное, гниловатое, зыбкое. Кроме Питера, конечно. Питерцы — это отдельное племя. Для нас столица — это Питер. Москва — это столица как бы по принуждению. А вот действительная столица — это, конечно, Питер. Это о глубинке.

Что же касается литературы из глубинки… Ох, Борис, тут вопрос очень сложный и достаточно болезненный… Я помню твой текст о «культурном гумусе», если не ошибаюсь здесь же, в «Полярной Звезде». Так вот: культурный гумус здесь слова не имеет (смеётся).

Я обычно не склонен ностальгировать по Совку, скорее наоборот. Но при соблюдении определенных правил игры «человек из народа» мог тогда надеяться на поэтапное всплытие наверх, к ЦДЛовским буфетам. Сейчас каких-то понятных правил вхождения в литературу нет. Нет независимых рецензий «Нью-Йорк Таймс», дающих зеленый свет авторам, неясна система оценки вообще. Полный хаос и неразбериха. Феномен тогдашних «деревенщиков» опирался на эту возможность «всплытия» и на то, что литература была практически единственным гуманитарным институтом. Она заменяла религию, философию, всё. Сейчас ситуация изменилась коренным образом. Хотя литература потихоньку выбирается из кризиса 90-х, но до возвращения ее на те позиции, которые она занимала при совдепе, еще ох как далеко. И это вряд ли возможно. Конечно, это дело критиков — обсуждать роль и место литературы в жизни. Я рассуждаю, как человек, который любит читать и сам пишет. То есть такой… грамотный потребитель.

Сейчас в России сложился книжный рынок, возникли крупные корпорации, «книжные заводы» типа АСТ-пресс, или «ЭКСМО», которые выпускают сотни, если не тысячи наименований в неделю. Обороты очень неплохие. Но это вовсе не означает расцвета литературы. Это означает расцвет иллюстрированных книжных серий «радость домохозяйки», в полном спектре — от идиотических детективов до кулинарных рецептов. Ты хочешь издаваться? Нет проблем. Критерии просты: серия не менее, чем из пяти книг, на понятную читателю тему. Объем не более ста пятидесяти страниц (запамятовал, сколько точно в авторских листах, но немного). Не более пяти героев. Простые, назывные предложения. Все. «Иван Говнов — человек и пароход», «Иван Говнов возвращается», «Иван Говнов наносит ответный удар», «Иван Говнов и анальный секс», «Иван Говнов — новая надежда». Нет проблем. Эмтиви раша. Шлите эсэмэс, получите приз.

Гонорары, кстати, фантастические. У нас тут одна тетя по фамилии Павская, если не ошибаюсь, написала детектив, заключила с «ЭКСМО» договор. Ей гарантировали тираж сразу же больше двухсот экземпляров. Гонорар — баксов пятьсот, что-то типа того. Боюсь наврать, но точно меньше «штуки». В Челябинске есть пример достаточно успешного автора — это мой сокурсник Дима Бавильский. Его не только издают, но и переводят на чужие языки. Но для этого ему пришлось поселиться в Москве, приобрести репутацию «самого читающего критика», войти в литтусовку и т.п. Хотя его путь не панацея. Есть еще один успешный пример — братья Пресняковы, популярные авторы пьес (тоже мои бывшие сокурсники, по странному стечению обстоятельств :-)). Но оба этих примера вовсе не определяют каких-то тенденций. Раскручивалась кем-то какая-то свердловчанка г-жа Денежкина, но ее проза ничем не отличается от сотен девичьих дневников.

Проблема, насколько я понимаю, везде в России одна — чтобы хорошо писать, нужно время. А его нет, потому что литературой на жизнь не заработать. Хотя, если быть честным перед самим собой, то становится ясно, что это — глухой отмаз. В действительности, существует в провинции масса литобъединений, есть там туева хуча авторов, которые строчат как полоумные день и ночь, невзирая ни на что. И при этом читать нечего. Такое ощущение, что все застряли где-то в семидесятых… Для пишущего провинциала есть две действительных проблемы: о первой я уже говорил — это проблема отсутствия понятных правил вхождения в литературный мир, «непосредственно из провинции», без переездов в Москву. И вторая проблема… Она, вероятно, важнее. Провинциальный автор должен перестать писать провинциальным языком.

Проблема языка, видимо, является ключевой. Я полагаю, что в таких условиях для пишущего человека в провинции остается одна возможность — оставить подростковые надежды на безмерный гонорар и мировую славу, и писать, внимательно исследуя язык, с должным уважением относясь к композиции, и по мере сил следя за тем, как развивается мир вокруг него и чем отличается течение жизни в его дворе от этого шумного мирового процесса. И где-то здесь, в союзе свежего взгляда провинциала и общего развития языка, может родиться что-то стоящее. Возможно так. Иначе есть риск стать очередным «литературным проектом», а писателем так и не стать.

Б.К: Что ж… После всего, что ты сказал здесь о расцвете книгоиздательского дела вместо желанного расцвета литературы, сама собой напрашивается следующая тема — специфика писательского труда в условиях современной России. Но начну я издалека.

Недавно в Париже прошел очередной Салон книги. В этом году почетным гостем Салона была Россия, в связи с чем на берега Сены прибыл «десант» российских писателей (около 40 человек из примерно 100 ныне здравствующих российских писателей). Я посетил это грандиозное мероприятие, купил там кое-какие книги, посмотрел стенды, поговорил с «отцами» издательско-торговой корпорации «Дашков и Ко», взглянул издали на Александру Маринину, которая подписывала за отдельным столиком свои книги, посидел и послушал «встречу писателей с читателями», на которой выступили несколько российских писателей (в основном московских), одна московская критикесса, два слависта из Сорбонны… Не называю имен, потому что данном случае это не имеет значения.

Ибо я хочу спросить о вот о чем. У меня создалось такое впечатление, что после 1992 года каких-то крупных структурных сдвигов в российской современной литературе не произошло. Меня еще в Союзе удивлял феномен «писательской кормушки» («буфеты», как ты выразился) в сочетании с коллективистскими чертами советской пишущей братии, в том числе наличие в стране таких специфических «креативных» учреждений и организаций, как Дома творчества, Дома отдыха писателей, просто Дома писателей, Союзы писателей. Ничего подобного на Западе нет. Этот феномен я приписывал тотальной ангажированности советской литературы и искусства как одного из условий существования советской власти и советской литературы при ней. Но во время культпохода на книжный салон у меня в очередной раз возникло ощущение, что ничего, в сущности, не изменилось — такая литературная бригада, которую я видел на салоне, была совершенно нормальным явлением и в СССР. Но ведь СССР уже нет, а ощущение концептуальной непотопляемости Дома писателей и Союза писателей как условия (или формы?) существования нынешней российской литературы осталось.

В чем тут дело? Может, в пресловутой славянской «соборности»? В исторически сложившемся «хоровом начале» в нашей культуре и литературе? Либо в том, что есть литература, а есть еще и посконная околитературная тусовка? И ничего В СУЩНОСТИ не изменилось?

На Западе, как известно, мало кто из людей пишущих живет плодами своего творчества. Профессиональных литераторов здесь стало меньше, но зато вырос круг людей, которые напишут всего одну-две книги параллельно со своим основным родом занятий — и всё, на этом их связь с литературой кончается.

И еще. На что, пардон за материализм, живет нынешний российский писатель? Ведь и тиражи, я заметил, снизились на порядок, и общая экономическая ситуация, вроде бы, не самая благоприятная. А самое главное — как литератор творит в нынешних условиях? Как работает? Как сбывает плоды своего труда? Каким образом публикуется? Как находит дорогу к читателю? Короче — в чем новизна, так сказать, положения писателя и что такое участь писателя в современной России?

М.Б.: Литература у нас была поставлена под ружье товарищем Сталиным при активной помощи товарища Горького и долгое время была острым оружием партии. Это известно. И вхождение в номенклатурную струю очень хорошо оплачивалось, плюс давало неплохие льготы в виде всяческих дач и т.п., что многократно описывалось в отечественной литературе. Но всегда была живая маргинальная традиция, давшая нам Булгакова, Платонова, позже Вен.Ерофеева и Довлатова, и еще кучу имен, составляющих так сказать «бриллиантовую корону» русской литературы. В этот момент писатель мог сделать выбор: пойти в услужение к режиму, либо «писать в стол» (извини за высокий штиль).

Сейчас ситуация такова, что жить на гонорары могут только очень немногие люди, пошедшие в услужение к Большим Деньгам. Очередь желающих пойти в это услужение огромна. Но везет немногим. Например, Сергей Лукьяненко просто оказался в нужном месте в нужное время — он единственный, кто вдохновенно писал свои фантастические бредни в то время, когда в стране никто фантастики не писал. Борис Акунин (Чхартишвили) начал делать качественную и умную беллетристику, когда именно ее не хватало, получив от Захарова только за первый год издания миллион рублей (чуть больше тридцати тысяч долл.). Абсолютное первенство по доходам держат авторицы бесчисленных «иронических детективов», типа Донцовой и Устиновой. Последняя болезнь нашей литературы — это «литературные проекты», которые навязывают автору издатели. Критерии я примерно уже описывал. Книжные серии и т.п. Им нужны большие красочные серии, обороты, и т.п. Это как в кино: в Россию пришла эпоха блокбастеров и телесериалов.

Но живая маргинальная (в смысле внецеховая) традиция жива, она никуда деться не могла. И никуда не денется. Никогда. Как писал Умберто Эко в «Заметках на полях «Имени Розы»: «человек — это существо рассказывающее».

Средний российский литератор тоже должен работать, так же, как и во Франции, и, насколько я слышал, в Штатах тоже. Дмитрий Быков, автор романа «Орфография», периодически всплывает там-сям, недавно вроде как в «Огоньке» даже его имя было. Андрей Левкин ведет колонку «Неделя политологии» в Русском Журнале. И т.п. В провинции писатель живет за счет того, что в отечественной критике называлось «литературной поденщиной». Это может быть что угодно: от сценариев детских утренников, до беллетризованных биографий местных политиков. Я вполне могу ошибаться, но у меня на протяжении лет складывается стойкое ощущение того, что поэт-писатель как властитель дум канул в Лету. Есть два имени (Пелевин для народа и Сорокин для эстетствующей его части), которые засияли в бескормицу девяностых и поддерживают это ровное свечение сейчас. Они еще могут претендовать на какое-то эксклюзивное влияние. Но…

В целом, ситуация очень похожа на ту, что описал ты. За исключением того, что правила игры, сложившиеся при Совке разрушены, а новые не созданы. Есть литобъединения и цеховые сообщества, типа официальных писательских организаций, созданные еще при совдепах. Но они не работают, а просто существуют по инерции и находятся вне актуального контекста (это опять же частное мнение). Остались официальные журналы местных писательских организаций. Но понятно, что российский бюджет не потянет эту переработку литературной руды с целью выдать на-гора один бриллиант в десять лет. Условно. Сохранились толстые журналы, типа «Нового Мира» и «Знамени», но, допустим, в Челябинске их невозможно купить даже в специализированном магазине прессы. Там при слове «Иностранная литература» девицы на меня так посмотрели, как будто я с ними на азербайджанском заговорил.

Мне в качестве раскрутки моих произведений (в работе три взаимосвязанных романа, первый готов на 80%, второй на 10% и третий на 30%) предлагались следующие варианты.

• №1. Я долго пишу рассказы сначала в «Уральскую Новь» (это журнал нашей писательской организации, тираж где-то 400 экз.). Потом меня замечает еще какой-то журнал и потом еще какой-то, и потом через тернии и годы я добираюсь до заветной мечты любого советского провинциального автора — до московских «толстяков». И становлюсь официально признанным писателем. Мне пятьдесят, я беден и устал, но я — официально признанный писатель.
• №2. Я пишу детективы-боевики, запуская в работу серию сразу из десяти книг по уже обозначенным рельсам, за три-пять лет исписываюсь окончательно, мое имя становится нарицательным, как Виктор Доценко, о литературе, как таковой, можно забыть, но я относительно независим в финансах. В смысле могу на зарплату купить «жигули».
• №3. Я запускаю некий провокативный проект на деньги инвестора: сначала роман по его заказу, потом киносценарий с одновременной раскруткой собственного издательства. Это уже совсем авантюрная затея. Потом, когда есть имя и деньги, публикую все, что угодно. Но вариантов, как мы видим, много. Даже для человека, который никогда специально не занимался саморекламой типа «смотрите-я-писатель».

Я как существо, обладающее свободной волей и любящее жизнь во всех ее проявлениях, выбрал другой путь: написать эти три романа в максимальном соответствии с собственными критериями качества, а потом попытаться их продать. А чтобы не умереть с голоду, я занимаюсь журналистикой, пиар-акциями и прочим барахлом. Помощником депутата работаю, например (улыбается).

Б.К: Насчет «маргинальной» (то бишь внецеховой) литературы, о которой ты упомянул, я бы заметил, что это — не сугубо российское явление. Во Франции уже довольно давно отмечается угасание читательского интереса к традиционным жанрам беллетристики в пользу «непрофессиональной» литературы в жанре развернутого эссе или «живых мемуаров» (когда человек делится своим сиюминутным житейским опытом — о своей профессии, о детях, или о какой-то общественной проблеме). Я не исключаю даже, что это — глобальная тенденция, означающая некоторую инфляцию традиционных жанров, традиционного письма и ставшего «традиционным» новаторства.

Когда рухнул советский режим, некоторые наивно полагали: вот, сейчас наконец-то литературное поле зацветет пышным цветом. Ведь нет больше ни цензуры, ни идеологических установок, ни мудрых указаний партии и правительства… Ан нет — никакого бума не случилось! Скорее даже наоборот. Чем бы ты объяснил этот феномен? Отсутствием необходимой дозы конфликтности с действительностью, чтобы житейские коллизии порождали коллизии литературные? Или изношенностью старых мехов и наковален? Или наступившей эрой тотального пофигизма?

М.Б.: Возможно, я не совсем верно выразился по поводу маргинальной литературы. Я имел в виду скорее не внежанровое, а вне-цеховое течение. Примерно так: есть некое профессиональное цеховое объединение в лице обломков советских писательских организаций, есть литературные тусовки, каким-то боком прислонившиеся к этому цеховому сообществу. А есть «просто авторы», которые тоже пишут романы, повести и рассказы, не отходя от традиционной беллетристики (хотя радикалов везде полно), но просто не присоединяясь к каким-то цеховым объединениям в силу разных причин.

Ты, на мой взгляд, говоришь о том, что сейчас в России называется модным словом «нон-фикшн» (английским, естественно; сейчас в России, увы, все модное называется только по-английски. Выглядит убого, как монгольский студент, читающий Пушкина на странной смеси странных слов). До наших сумрачных уральских пенатов наконец-то дополз усердно раскручиваемый кем-то проект (даже какую-то приличную премию вроде как взявший или на нее претендовавший) — дневники узбекской женщины по имени Бибиш. Но львиную долю рынка все же составляют покеты.

По поводу того, почему не случилось бума… Есть мировые тенденции, которые все сильнее оказывают на нас влияние. Во-первых, общий кризис иудео-христианской культурной парадигмы. Во-вторых, критика научного способа мышления и увядание ньютоно-картезианской картины мира. В-третьих, демографический кризис, поразивших племя «белых и лучших сыновей» :)), которые уже никуда свое бремя не несут и сил у них на это маловато. В-четвертых, обострившееся противостояние исламского мира и гяуров, протекающее никак не в пользу последних. Т.е. «материнская», европейская культура, на которую мы всегда ориентировались, пребывает в кризисе, и мы это остро чувствуем.

И есть специфические российские тенденции. Т.е. мы пытаемся найти свой путь выхода из кризиса «материнской» культуры, но снова попадаем на грабли. С одной стороны, культура стремительно американизируется, переходит целиком на рыночные рельсы. Подрастает поколение, воспитанное исключительно на культурном фаст-фуде и не понимающее, что усвоение некоего артефакта — это, вообще-то, акт со-творчества и определенная внутренняя работа. Это поколение без иммунитета к МТВ. С другой стороны, набирает силу православный фундаментализм. При этом ценность образования стремительно падает и какого-то внятного светского культурного предложения не видно. Справа черное, слева белое, а посередке светится бодрой плесенью подтухший постмодерн.

Я не сказал бы, что отсутствие «бума» — это отсутствие авторов и отсутствие текстов. Это, скорее, отсутствие доступного канала «автор-аудитория». Говорить при этом про Интернет — бессмысленно, поскольку с нашим уровнем сетей, с нашим сервисом и нашими ценами (я о провинции, даже такой технически продвинутой, как Южный Урал), все разговоры о «сетературе» относятся к прекраснодушной области футуризма. А хочется как-то ближе к реальности держаться.

Сейчас исчерпана самая плодотворная русская тема ХХ века — противостояние человека и Бесчеловечной Машины. И в этой ситуации, когда человек выброшен в свободу… тут — да, тут тоталитарные навороты и оскорбленный писк гордеца, обиженного сержантом милиции, уже не работают. Смена дискурса нах… Сейчас, как мне кажется идет поиск какого-то человека-в-себе. Не человека в противостоянии с чем-то, а человека-в-себе во взаимодействии с такими же человеками. Поиск нового мифа, который будет эксплуатироваться следующие пару-тройку десятилетий, пока ужасы войны и сталинского периода не сотрутся из памяти окончательно. Лично мне, как внимательному читателю и человеку, осторожно пробующему собственное перо, приятнее думать следующим образом. Приятно представлять себе, что где-то вызревают Толстые и Джойсы, что какой-нибудь российский Мухосранск родит собственного Павича. Что все это есть, что в тиши крохотных комнаток, среди пыльной сирени или колючих снегов, пишутся новые «Улиссы». Просто ждут своего часа. Такой ход мысли неизменно настраивает на позитивный лад.

Б.К: Макс, спасибо тебе за интересные ответы — в них для меня лично прозвучало много нового, что невозможно разглядеть и прочувствовать, пребывая вдали… Скажу откровенно, меня радует одно обстоятельство, которое подспудно звучит в твоих ответах — то, что русская глубинка, без всякого сомнения, обладает своей культурной, креативной, интеллектуальной автономией, и у нее нет никаких оснований комплексовать вдали от столичных и питерских тусовок.

На этой благостной ноте можно было бы и закончить нашу беседу, но, тем не менее, хочется услышать от тебя несколько слов на некоторые злободневные темы геополитического, если можно так выразиться, характера.

Как ты себя чувствуешь в сегодняшнем однополярном мире? Какая модель этого мира кажется тебе наиболее приемлемой, учитывая, что на этот вопрос Америка и, скажем, Франция отвечают по-разному? Есть ли сегодня, по-твоему, «русский ответ» на этот вопрос?

М.Б.: «Русского ответа» на этот вопрос, увы, я пока не вижу. Я вообще не вижу у России каких-то признаков осмысленной внешней политики. В отличие от китайцев, у нас очень «короткое» мышление и мы не способны думать даже на один шаг вперед. За последние пятнадцать лет трудно обнаружить у России даже зародыш какого-то отношения к своим ближайшим бывшим колониям, в Центрально-Азиатском регионе, например. Что уж говорить о странах, которые лежат чуть дальше? России просто по фигу.

Есть некоторая высокопарная риторика и есть абсолютно быдлячье заигрывание с мелкопоместными СНГ-шными элитами. И нет ничего, похожего на нормальную политику, основанную на каком-то едином стратегическом замысле. Господи боже, да нам на своих соплеменников-то насрать с высокой башни! Чего уж там о внешней политике говорить?! Мы позволили убить, запытать до смерти сотни миллионов людей «славянской внешности» по всему Кавказу и Туркестану, а сейчас позволяем им дохнуть с голоду здесь, на положении самых брошенных и ненавистных иммигрантов. Тьфу… надо дух перевести, нельзя так горячиться…

Все, что мы сейчас можем, это транслировать на СНГ свои попкультурные продукты, типа Кристины Орбакайте или сериала «Бригада». Такая псевдокультурная экспансия по-американски, но на наш манир.

Почему я столько говорю об СНГ, потому что для нас здесь азиатские вопросы гораздо важнее европейских. Для нас Европа — это что-то туманное, прекрасное. А вот рассуждения о том, как скоро нас завоюют китайцы, как долго мы при таком демографическом положении сможем удерживать свою территорию, не дойдут ли до нас идиоты-талибы за трое суток и сколько часов при этом продержатся узбеки, как вернуть контроль за трассой Хорог-Мургаб-Ош и снизить наркотрафик, что делать с таджико-афганской границей и т.п. — эти вопросы для нас не просто актуальны, они сохраняют свою остроту ежедневно, ежечасно.

Мы не проиграли американцам эту партию. Мы ее не заметили. В упор. Потому что пока они мудрили над «всемирной шахматной доской», к нам пришел сосед, и мы пошли бухать, потом сдавали бутылки, потом дрались, потом выясняли, уважаем ли мы друг друга, потом уснули и проснулись от того, что хотели пить, а потом, когда почувствовали боль в заднице, нам так хотелось блевать и опохмелиться, что уже было по фигу, кто там к нам пристраивается. Тем более, что бухло еще осталось. Грустно. Неважно, что мы при этом говорим, но ведем мы себя, как самая настоящая Верхняя Вольта с ракетами. И самая засада, что все это видят…

Те люди, которые пишут российские законы, не собираются их сами выполнять. Более того, они не собираются здесь жить, а дети их, кстати, здесь уже не живут. Это касается, как нам отсюда кажется, практически всех федеральных внутриполитических проектов. С таким состоянием внутренней политики говорить о нормальной внешней политике не стоит. Простой показатель: в России численность и техническая оснащенность внутренних войск (справедливо называемых в народе «дубаками») превышает показатели армии. Существенно превышает. О чем еще говорить?

Что же до однополярного мира. Нет его, как кажется. Потому что господство США «сверху» никак не ограничивает распространения исламского фундаментализма «снизу», азиатской экономической экспансии тоже где-то «сбоку» и т.п. Американцы любят блестящие предметы и прочие voodoo dolls, ну им и дают поиграться этой фигней. А сами тихонько делают свое дело: проникают в города, формируют собственные субкультурные пространства, совершают оттуда вылазки и пользуют евро-американского Супермена, пока он играет сам с собой. Я смотрел материалы по распространению ислама в США за последние 20 лет, и поразился слепоте американцев. Это очень недолговечная однополярность. Глянцевая.

В целом я разделяю тезис Умберто Эко о наступлении Нового Средневековья. Частные армии и боевые дружины, удельные князья, противостояние религиозных систем, обширные пространства, населенные варварами, редкие очаги культуры в виде отдельных городов и университетов… Это красивая концепция, которая дает удивительно позитивный посыл: ты можешь выбрать, идти ли к варварам, либо податься в какой-то светлый центр, накапливающий, обрабатывающий и создающий то, что обобщенно можно назвать Грамотой. Знанием. Культурой. Чем-то, что фундаментально отличает человека от зверушки. Эту концепцию очень просто отрицать, если день за днем передвигаться в добротном автомобиле из оборудованного современного офиса в уютный безопасный дом. Но если выйти за рамки привычного маршрута и ознакомиться с повседневной жизнью большого мира вокруг, то эта концепция представляется очень приятной и непротиворечивой. Соответственно, прогнозировать что-то в мире, напоминающем поверхность кипящей воды, очень трудно. Когда-то Средневековье окончится и какое-то время ситуация будет более устойчивой. Но… когда это еще будет… Кто-то из американских президентов, не помню, кто точно, сказал: «Я изучаю военное дело для того, чтобы мои дети изучали земледелие, а мои внуки — философию». Мы пока на стадии военного дела. Граница, знаете ли…

Б.К.: И последний вопрос, причем вполне конкретный. Ты, наверное, слышал о проекте сооружения в Петербурге «чайна-тауна». В отличие от традиционных европейских и американских «чайна-таунов» этот проект предусматривает не спорадическое формирование китайской слободки, а заранее спланированное, профинансированное и контролируемое (причем, с высочайшего благословения не кого-нибудь, а ЦК КПК!) сооружение некоего города-спутника возле «окна в Европу», куда задумано переселить тысячи китайцев. Тебе не кажется, что это несколько напоминает мизансцену из Ионеско вкупе с Хичкоком? Как тебе такая концепция «мультикультуры»?

М.Б.: О таком проекте я, к стыду своему не слышал, и, честно говоря, немало удивлен. Я не знаю, зачем нам нужно заигрывать с китайцами и создавать неконтролируемый (а уж это — к гадалке не ходи) китайский анклав на своей территории. В конце концов, в России есть немало других пустых мест, север Красноярского края, например. Таймыр… Ничем иным, кроме как происками прокитайского лобби я эту бредовую затею объяснить не могу. Надеюсь, что она не состоится. Я понимаю, каков здесь интерес ЦК КПК, но боюсь, что он противоречит национальным интересам моей страны. Я люблю китайскую литературу и живопись, их боевые искусства, но желаю китайцам счастья на их собственной территории. Пусть они там строят свой вариант коммунизма.

В заключение, Борис, хочу сказать тебе спасибо, а также спасибо Диме Родину за то, что предоставил нам площадку для этой приятной беседы. Я — сугубо частный человек, ведущий очень такой… приватный образ жизни, благодушествую, обложившись мягкими подушечками, котами, покуривая кальян, попивая чаек и перебирая струны. Но ваш проект «Беседы с лжеюзерами» — это интересно. Как показывает опыт, эта категория людей далеко не самая глупая средь прочих, а также обладающая определенным опытом, достаточной креативностью и внимательностью к жизни. И коллекция их частных мнений может быть кому-то интересной именно в силу этой внимательности. Это живой голос живых людей. Без понтов и высокомерных наворотов. Надеюсь, что привнес свою непротиворечивую ноту в этот хор. Это как участие в джем-сешне: кто-то что-то бдзынькнул, а вместе может сложиться неплохая композиция.