Заметки на манжетах пикейного жилета

Лазить по лесу в темноте в поисках дров нам не хотелось. Ночь стояла удивительно тихая и теплая, несмотря на конец августа и ясное звездное небо. Поэтому палатку мы просто раскинули на земле, перекусили бутербродами, запили их рислингом и, забравшись в спальные мешки, стали любоваться звездным небом. Дальнейшего разговора как-то не получилось.

Да, опять мы стали свидетелями чего-то такого, что время от времени становится доступным наблюдению. Но когда что-то подобное опять произойдет - никто не знает. Как ЭТО изучать - непонятно, нужна очевидно глобальная сеть наблюдений, но ее то ли нет, то ли она засекречена. Публикуемые уфологами байки заинтересовать могут только определенную категорию лиц, которые как только сойдутся вместе, так и начинают «мочалку жевать» про «космическую энергию», «высшие силы», «зеленых человечков» и так далее. Причем, в понятие «энергия» они вкладывают не меру движения вещества, как это принято в приличном обществе, а что-то такое, что они объяснить не могут, а сами делают вид, что им доступны какие-то особые высшие истины. Короче говоря, эти люди мне не интересны.

А интересные люди лежали рядом со мной и никто из них не спал, а думал наверно так же как и я, что Вселенная в очередной раз продемонстрировала нам рубеж наших знаний, за которым может быть скрыто что угодно. Тем более, что сейчас человечество вторглось в такие области знания в которых ни инстинкт, ни опыт, ни органы чувств ему не помощники. Ведь естественный отбор, эволюция человека вначале развивали такие его качества, которые обеспечивали выживание вида homo sapiens в определенных физических и экологических условиях. Не случайно, например, зрение человека работает в оптическом спектре солнечного электромагнитного излучения, так как именно на этот диапазон приходится основная часть солнечной энергии, достигающей поверхности Земли. Кстати, и пики поглощения хлорофилла у зеленых растений находятся так же в оптическом диапазоне.

Но несколько десятков тысяч лет назад, что-то произошло во Вселенной, в результате чего в эволюционном развитии человека Природа сделала ставку на интеллект, причем лишь у одного вида, того самого, к которому мы с вами относимся. И мы не являемся генетическими наследниками ни австралопитека, ни неандертальца - благодаря генетике это можно считать установленным. Изучение генетических линий человека показывает, что мы все, несмотря на расовые различия, являемся родственниками гораздо более близкими чем, скажем, шимпанзе и горилла, и происходим от одной единственной праматери, жившей несколько десятков тысяч лет тому назад где-то в юго-восточной Африке.

Человек среди млекопитающих выглядит, с точки зрения анатома и физиолога, весьма посредственным существом: ни силы, ни быстроты особой, ни такой остроты обоняния и слуха, как, скажем, у нашего спутника с древнейших времен - собаки. Словом, посредственность во всем, кроме одного. Разум - вот наш козырь.

Такое впечатление, что человек был задуман и сотворен с одной единственной целью, как инструмент для идеального отражения Вселенной. Да, зеркало Вселенной! Но с особыми функциями. Если обычное хорошее зеркало отражает равномерно все излучение оптического диапазона без всяких провалов, то сумма знаний человека, как бы представляющая собой отражение Вселенной, зияет провалами, которые никак не хотят заполняться…

Проснулись мы поздно. И первое, что мы сделали – записали (каждый самостоятельно) свои ночные впечатления, которые, естественно, совпали и в общем, и в деталях. Затем, с помощью горного компаса (это почти то же самое, что и на глаз), измерили основные угловые параметры траектории вчерашнего объекта и после этого разбрелись кто куда наслаждаться праздником позднего лета.

Вечером, у костра, разговор пошел не столько о вчерашнем событии, сколько о всякой всячине, случавшейся либо с нами, либо с кем-то из знакомых. Вспомнили и о щелпах. Над огнем висел котелок с традиционным вермишелевым супом. Слава сунул в огонь сухую ветку. Пламя оживилось, языки его лизнули днище котелка, суп забурлил и часть его выплеснулась на огонь, который сразу ослаб, кипение прекратилось.

- Вот вам пример процесса с отрицательной обратной связью, - шутливо и в то же время задумчиво отреагировал Горфинкель, поднося к вытянутым в трубочку губам пробную ложку.

- А не кажется ли вам, ребята, что все эти истории, в том числе и щелпы, относятся к разряду закрытых кем-то тем? - заметил Женька. - Вы только посмотрите до каких тонких процессов мы добрались, например в теории электричества или в ядерной физике. Причем явления и объекты, которые там изучаются, находятся далеко за пределами нашего непосредственного восприятия. А тут вроде все на поверхности - увидеть, услышать можно. Даже лизнуть иногда.

- Нет, парни, - отозвался Слава, - такие штуки лизать так же опасно, как и обух топора на морозе. Более того, если изучение обычного физического явления требует определенных затрат и усилий, то в таких случаях, как ваши щелпы, объект исследования начинает сопротивляться тем сильнее, чем настойчивее ты пытаешься с ним ознакомиться. Этакий регулятор с сильной отрицательной обратной связью - вот как только что с котелком было...

- Назовем его «Регулятор Горфинкеля», - усмехнулся Сеня, - один из механизмов автостабилизации Вселенной.

- Спасибо, конечно, только мне кажется, что к таким выводам люди приходили неоднократно и гораздо раньше нас с вами, вообще, все это пустяки.

Слава потянул котелок с костра.
- Девочки, накрывайте на стол. Приступим же к делу!


* * * Конец * * *


А.В. Добров,
бажуковед и щелполог.
Бажуково,
апрель 1979 г. - май 1997 г.

Продолжаем пятничные публикации совершенно правдивой истории о щелпах (все истории можно найти по метке "правда о щелпах").

4. Регулятор Горфинкеля

Лето 1976 года выдалось на Урале жарким и засушливым. Средства массовой информации приносили тревожные сводки о лесных пожарах. Леса и торфяники горели и вокруг Свердловска и в городе стоял удушающий запах торфяной гари.

Была в то время у нас замечательная компания: Женька Ляшенко, физик-магнитчик, Сенька Израильский, в то время работавший в одном «ящике» как бы инженером-машиностроителем и Славка Горфинкель. Все они были старше меня и связывали нас Университет и Серга.

Причем обстоятельства знакомства с первыми двумя были приятными, а вот со Славкой - не очень. Когда во время учебы у нас был практикум по электричеству, то его руководителем оказался именно Горфинкель белобрысый, очкастый и с виду худосочный субъект, к тому же педант и дотошная такая зануда. Всякий раз, когда я сдавал ему результаты своих практических, у меня не было никакой уверенности, что я сдам их с первого раза. Причем, с экспериментальной частью проблем не возникало, а с вычислениями, как правило, не все было гладко, хотя курс вариационной статистики мы уже прослушали и я как-то ухитрился его сдать.

Но к тому времени, когда произошли описываемые здесь события, я знал Славу достаточно близко и имел честь считать своим другом.

На Серге мы все бывали регулярно, и в эту памятную пятницу наша маленькая компания сошла в Бажуково с вечернего поезда в радостном предвкушении очередной встречи с волшебными берегами и углубилась в ночной лес. В просветах между кронами деревьев разгоралось звездное августовское небо, а под ногами вилась знакомая, хотя и порядочно разбитая лесная дорога. К тому же нашу компанию украшали две милых женщины, и шли мы не очень быстро.

Но вот начался спуск в долину и вдруг кто-то из нас, шедший впереди, остановился: «Посмотрите-ка, как Венера сияет», - и указал на необычную яркую звезду, висевшую над горизонтом прямо на востоке. Однако мы быстро сообразили, что Венере тут быть не положено, да и светит эта звезда слишком ярко для Венеры. Поглядывая то на звезду, то под ноги, мы спустились на широкий скошенный луг, напротив Писаницы (так называется скала, на которой 1,5 2 тысячи лет тому назад древние охотники нанесли магические рисунки) и сняли увесистые рюкзаки.

Тут мы заметили, что звезда пришла в движение. Движение было вначале едва уловимым, но через минуту скорость звезды возросла, и мы увидели, как она пошла на север, поднимаясь над горизонтом по довольно крутой траектории, увеличиваясь в размерах. В этот момент вокруг звезды появилось быстро расширяющееся светящееся кольцо, а сама звезда выпустила серповидно изогнутые лучи, вращающиеся против часовой стрелки со скоростью около 20 оборотов в минуту.

К этому времени наружный размер кольца вырос до четырех лунных диаметров, а скорость всего объекта сравнялась со скоростью обычных спутников. Мы стояли молча, очарованные невиданным и таинственным зрелищем, не в силах оторвать глаз от космической мистерии.

Вдруг Славка спохватился: «Ребята, надо засечь ориентиры, утром углы и направления померяем, а то ведь завтра перепутаем все!». К счастью, линия горизонта здесь весьма неровная, так что выбрать ориентиры труда не составило.

Движение объекта замедлилось, растаяли лучи, шедшие от звезды, начало размываться кольцо, и вскоре звезда остановилась в северном направлении под углом около 30 градусов над горизонтом, постепенно уменьшаясь в размерах и теряя яркость. Минут через 15 она была еще заметна среди других звезд в области Большой Медведицы.

Из оцепенения нас вывел Женькин ехидный голос: «Ну что, так и будем стоять? Можно подумать, что никто из вас НЛО никогда не видел».

- Да ну тебя, НЛО сразу же! - отозвался Славка, Давайте прикинем сперва, что это может быть из известных нам явлений. Ну, метеозонд отпадает, спутник - явно не похоже, может, это баллистическая ракета или отделение какой-то ее части? А, Сень? Ну-ка, расскажи нам, штатским, как ваши изделия выглядят при пуске?

- Нет, братцы. Во-первых, если в том направлении и есть какие-то полигоны или точки, то они весьма удалены отсюда, и тех пусков мы наблюдать с Серги не можем. Во-вторых, картинка совсем другая, и главное - траектория.

Семен задумался на мгновение.

- Парни, я так думаю, что то, что мы наблюдали, произошло за пределами атмосферы. И если это так, то объект этот имеет по нашим меркам гигантские размеры, сравнимые с размерами средней кометы.

- Мальчики! Давайте сперва займемся лагерем, а потом продолжим обсуждение, - вмешалась Марина. И вообще, посмотрите-ка на часы скоро полночь, а там уже и завтракать пора, а мы еще даже и не поужинали.

(ту би)

[ Сообщение изменено автором 25.06.2010 16:42 ]

В ту ночь все началось как обычно. Мы сидели в хроматографической за большим столом, на котором были разложены листы хроматографической бумаги и фаянсовые кюветки с «сиропом». Сергей наносил пипеткой образцы на листы, я подписывал карандашом хроматограммы и устанавливал их в лодочки. К полуночи почти весь объем громадного вытяжного шкафа был заполнен хроматограммами.

Гулкие коридоры ночного здания опустели, и только в помещениях вычислительного центра горел свет, да где-то у магнитчиков кто-то из наших друзей-физиков «ковал чего-то железного».

Сергей склонился над очередной чашечкой, и вдруг я за своей спиной услышал треск бьющегося стекла и ощутил мягкий толчок, от которого у меня заложило уши. Сергей вскинул голову, и в стеклах его очков я увидел отблеск языков пламени.

Дальнейшее происходило как в замедленном кино. Серега в мощном прыжке отделился от своей табуретки и, сбивая посуду со стола, буквально перелетел через него. В следующие доли секунды, накинув полы халата на голову, он кинулся в бушующее пламя.

Действуя как пожарный автомат, я схватил со стены огнетушитель и направил его на охваченную огнем фигуру, буквально выкатившуюся из огненного моря. В следующие секунды огонь в хроматографической задохнулся в струях пены, и лаборатория наполнилась клубами едкого дыма.

Стараясь не вдыхать ядовитую смесь, мы выползли в коридор и сели на пол в коридоре, размазывая сопли и слезы по грязным лицам. Особенно досталось Сереге в остатках халата, бывшего минуту назад белоснежным, а сейчас свисающего обгоревшими лохмотьями, залитыми пеной, с обожженной шевелюрой, без ресниц и бровей - он был неузнаваем и страшен.

И только тут до меня дошло, какую катастрофу он предотвратил, выключив рубильник вытяжного вентилятора, находившегося в хроматографической. В доли секунды Сергей сообразил, что пламя, уходящее по вентиляционному коробу к вентилятору, через несколько секунд раскалило бы его стенки этажом выше, где находился склад зоологов, набитый чучелами, ватой, емкостями со спиртом и формалином и еще бог знает чем.

Услышав шум, очевидно произведенный нами, из соседней комнаты выглянула лаборантка Леночка, которая припозднилась, обсчитывая свои результаты. Ойкнув, она бросилась к телефону, и уже минут через десять отделение пожарных гулко топало по коридору, разматывая на ходу пожарный рукав.

Дальше началась комедия. Облако дыма утянуло в конец коридора, метрах в 50-ти от нашей лаборатории, и отделение пролетело мимо, не обратив на нас внимания, затем, все-таки среагировав на наши крики, развернулось и, не меняя порядка построения, побежало к нам. Лейтенант, критически оглядев следы нашей «работы» и почерневшую от сажи хроматографическую, скомандовал своей свите: «Огонь в переборках!» И хотя никакого огня там не было, ребята споро занялись своим делом, попутно круша уникальное оборудование и для верности заливая все вокруг водой из брандспойта.

Апофеоз разрушения был обозначен появлением в распахнутом окне пожарной лестницы и на ней пожарного, в усах и в каске, невозмутимо наблюдавшего картину дикого хаоса.

И тут на меня нахлынула волна тех же эмоций, что провожали нас из Серги. Ведь образцы-то были собраны и в ту загадочную ночь... Я взглянул на Сергея и в его глазах прочитал ту же мысль, что только что пришла и мне: «Бомба сработала».

Лаборатория оказалась выведенной из строя на несколько месяцев, не говоря уже о том, что все результаты нашей работы оказались уничтоженными. Специальной комиссии, расследовавшей это происшествие, не удалось установить причину возникновения пожара, а посему вину пришлось списать на замыкание проводки, что могло убедить кого угодно, но только не нас. Ректор университета специальным приказом поблагодарил нас с Сергеем «за самоотверженную работу по тушению пожара» и выдал нам премию, на которую мы купили новые костюмы вместо сгоревших.

Сергей защитил диплом и уехал в славный город Сыктывкар, где и работает по сей день, занимаясь физиологией растений Арктики, а мне пришлось долгое время заниматься делами, не имеющими никакого отношения к одной из самых загадочных историй, случившихся со мною.

Однако, спустя много лет, давние события напомнили о себе самым недвусмысленным образом, но об этом в следующей части.

(Продолжение следует)

3. Лаборатория

Привокзальная площадь в Свердловске встретила нас знакомыми до боли силуэтами привокзальных зданий, еще различимыми на фоне поздних сумерек, запахом остывающего асфальта и выхлопных газов, сдержанным гулом полуторамиллионного ночного города, движущимися мерцающими огнями уличного движения.

«Полтора месяца в поле - это что-то» - заметил Сергей, обливавшийся потом под громадным рюкзаком, как бы читая мои мысли.

Поутру, отмывшись и отоспавшись, временно позабыв страхи недавних бессонных ночей, мы предстали перед нашим любимым шефом, держа наизготовку полевой дневник и коробки с образцами.

Профессор, сдвинув на лоб очки, вчитывался в какую-то бумажку, одновременно нащупывая что-то в выдвинутом ящике письменного стола. Оторвавшись от чтения, он ласково и лукаво взглянул на своих бойцов:

- Ну и как поживает Серга?

Но тут же спохватившись, перебил сам себя:

- Нет, ребята, сейчас времени нет, через два часа борт из Кольцово - улетаю на конференцию в Пущино. Через недельку встретимся, спланируем график анализов ваших образцов, сделаете первую серию, тогда и побеседуем!

Родная лаборатория встретила нас сияющей чистотой и особым уютом, который не мог нарушить ощутимый запах фенола, доносившийся из хроматографической комнаты, представлявшей собою на треть громадный застекленный вытяжной шкаф, где подсыхали уже развешанные кем-то листы хроматограмм.

- Да, похоже отряд с Вайгача уже приступил к обработке своих материалов, а тут еще ботсадовские подоспеют, так что днем тут делать нечего, - подумал я вслух.

- Ничего страшного, в ночную смену еще лучше – суеты меньше, - откликнулся Сергей, запихивая под стол наши коробки.

- Чего нам шефа ждать - народ соберется, сами все спланируем, да сегодня же и начнем, - сказал я, - все-таки лично мне не терпится узнать, что мы там наработали.

Газовые и жидкостные хроматографы в ту пору были доступны немногим, и мы проводили анализы, пользуясь простой и изящной методикой, разработанной еще в конце прошлого столетия нашим соотечественником, ботаником по фамилии Цвет. Забавное совпадение: Цвет - хроматография (цветопись). Суть методики такова: из высушенных порошков, приготовленных из листьев и других частей растений, готовится водно-спиртовый экстракт, который затем упаривается до жидкого сиропа. Капельку этого сиропа пипеткой наносят на уголок специальной пористой бумаги и дают капле высохнуть. Затем лист бумаги подвешивают над длинной стеклянной кюветой-лодочкой, заполненной каким-либо растворителем так, чтобы край листа оказался в жидкости. Растворитель, впитываясь в пористую бумагу, ползет по ней вверх и, захватывая молекулы сахаров, аминокислот и других органических веществ, содержащихся в темном пятне на месте высохшей капли, тащит их по бумаге.

Но, поскольку размеры и формы молекул различаются, то и скорость движения этих молекул разная. И, когда растворитель достигает верхнего края листа, то вещества, содержавшиеся в «стартовом» пятне, оказываются на разном расстоянии от старта, занимая строго определенные участки для каждого вида молекул. А если в ходе опыта растения получали радиоактивный углекислый газ, то по уровню радиоактивности пятен на хроматограмме можно определить не только скорость фотосинтеза, но и порядок биохимических реакций в зеленом растении.

К тому времени было установлено существование различных типов фотосинтеза, но их объединяло то, что во всех растениях углерод фиксируется вначале в простых сахарах и только потом переходит во все более сложные молекулы, вплоть до клетчатки и белков.

Мы предполагали, что исследуя фотосинтез наскальных растений, нам удастся обнаружить какие-то особенности «классических» путей фотосинтеза, которые обеспечивают выживание растений, обитающих в экстремальных условиях. Но каково же было наше удивление, когда при измерении радиоактивности пятен на хроматограммах, в целой серии ночных образцов обнаружилось, что практически все пятна на хроматограммах оказались «чистыми», и только темное стартовое пятно вызывало бешеную пляску цифр на индикаторе радиометра.

Объяснить этот факт мы могли только тем, что часть растений из ночных серий каким-то образом включает радиоактивную «метку» непосредственно в высокомолекулярные соединения типа белков, которые практически все остаются на месте спирта из-за гигантских размеров своих молекул. Мы даже не обсуждали полученных результатов с коллегами, не говоря уже о профессоре, боясь стать посмешищем у сотрудников лаборатории. Нам ничего не оставалось, кроме продолжения анализов в надежде получить дополнительные подтверждения столь необычных результатов.

Между тем началась цепь каких-то нелепых помех - то радиометр выйдет из строя, то какой-нибудь реактив закончится и раздобыть его нигде не удается, то санитарная комиссия опечатает лабораторию, обнаружив в ней повышенную радиоактивность, и мы целыми днями занимаемся дезактивацией помещения, то ректор всех в колхоз загонит, то еще что-нибудь.

Так бестолково прошел весь август, и только в сентябре нам удалось продолжить наши ночные бдения в лаборатории.

(продолжение следовает)

Предыдущая серия - здесь.

=================

На покосе у старика Изгагина стояла небольшая избушка, которую он срубил не так давно для поросячьей закуты и собирался перевезти к себе в Михайловск. Да передумал и оставил ее на покосе, собрав прямо на высоком берегу Серги, на открытом месте, так что ее было видно со всех сторон за несколько сотен метров. Тут же стояла телега с задранными оглоблями, неподалеку паслась упитанная кобылка со звездочкой во лбу и в белых "носочках".

Угли костра накрылись пеплом, но еще не погасли. Кинув на костровище несколько сухих полешек, Изгагин водрузил на перекладину видавший виды алюминиевый чайник. Потянуло дымком, поленья затрещали, и уже через пятнадцать минут старик сунул в забурлившую воду пучок душицы и смородинового листа.

- Мы фамильного не пьем на покосе, мы чичас вам свой рецепт заварим, - Изгагин снял чайник с костра, схватил раскаленную головешку и на несколько секунд погрузил в кипяток.

- Это чай по-черному будет, - хихикнул старик.

Тем временем Сережа принес из нашего лагеря сахар, сухари и сгущенку. С сомнением покрутив банку в корявых пальцах, Изгагин сунул ее обратно в Сережин рюкзак.

- Щелпам оставьте, - буркнул он, . а я вас чичас деревенской сметанкой побалую.

То был пир. Необыкновенный вкус и аромат изгагинского чая, деревенская сметана - не сметана вовсе, а режущаяся ножом, ароматная, тающая во рту субстанция, свежий хлеб, от которого мы уже отвыкли... И предвкушение новых таинственных историй, которые мы надеялись услышать в ту ночь. Но разговор у костра никак не шел в ожидавшемся направлении - так, пустяки какие-то: рыбалка, недавняя пьянка ни с того ни с сего в разгар сенокоса...

Вдруг Изгагин неожиданно встал, прервав себя на полуслове, глянул на разгорающиеся созвездия и махнул на нас рукой: "Айда, ступайте к себе, на насест пора!" Мы с Сергеем недоуменно переглянулись и, вежливо попрощавшись, пошли к себе, нащупывая ногами еле заметную тропинку. Через несколько секунд Изгагин нас окликнул:

- А о щелпах послушать охота - так радио включите минут через двадцать!

- При чем тут радио? - с досадой буркнул Сергей.

В лагере у нас был "Альпинист" - переносной транзисторный приемник, имевший всего два диапазона - длинные и средние волны. Надо сказать, что радио тогда было, по сути, единственным доступным большинству населения "окном" в Европу и Америку.

Помню даже поговорку тех времен: "Есть забава на Руси - слушать ночью Би-Би-Си". Пожалуй, из всех зарубежных радиостанций именно Би-Би-Си имела в Союзе самую широкую аудиторию благодаря доброжелательному тону интереснейших программ. А неуклюжие попытки нашей пропаганды очернить западные голоса и наших слушателей этих радиостанций только увеличивали их популярность.

Поэтому у нас в лагере была установлена неплохая антенна, и мы регулярно слушали радио. Днем в средневолновом диапазоне стояла тишина, да и слушать было нечего. А ночью, когда менялись условия прохождения радиоволн, эфир оживал десятками отлично принимаемых радиостанций.

- Ну-ка, что в Британии известно о щелпах? - Сергей повернул выключатель. Над долиной полились чарующие мелодии "Монастырской дороги". Казалось, что серебряные танцующие ноты, сильные и нежные голоса великой четверки заполнили всю вселенную. Песня предельно точно вписалась в гармонию летней ночи.

Но через несколько минут музыка утонула в глухом рычании. Сережа попытался избавиться от помехи, но не тут-то было - рычание, перерастающее в злобный вой, заполнило оба диапазона, как будто совсем рядом заработала мощная "глушилка".

Небо над нами как бы дрогнуло и звезды, щедро рассыпанные в черноте, начали меркнуть. Их обычный голубоватый цвет сменился на оранжевый, быстро перешел к красному, теряя яркость.

Внезапно вой из динамика сменился гнетущей тишиной. Сергей сидел, уткнувшись лицом в колени, с силой сжав ладонями виски. Меня подташнивало, ноги ослабли. Я пошатнулся, но не упал, а опустился на землю рядом с радиоприемником, который по-прежнему молчал. Впрочем, слабое шипение, доносившееся из приемника, говорило о том, что он включен. Хотя впечатление было такое, что высокочастотный тракт вообще не работает. Через несколько минут эфир начал оживать, и вскоре наполнился помехами, музыкой и разноязычными голосами.

Сережа поднял к засиявшему вновь звездному куполу искаженное мукой лицо, перевел взгляд на меня:

- Что с нами?

- Черт его знает, неужели это тоже...

Я вспомнил последнее напутствие Изгагина и почувствовал холодок на спине. Старик явно что-то скрывает от нас, но почему?

- Ты хочешь сказать - это тоже щелпы? - простонал Сережа, - с меня хватит, завтра я сваливаю!

- Честно говоря, мы можем закругляться, - согласился я, - программа выполнена и нам вряд ли удастся провести анализы всех образцов по полной программе. Да и вся эта чертовщина чем закончится неизвестно. Но, во всяком случае, кроме тебя никто не сможет помочь мне свернуть лагерь и лабораторию и вытащить отсюда все наше барахло. Так что давай без паники! Сейчас спать, а завтра приступим к эвакуации.

С утра мы начали упаковываться, но я хотел еще напоследок повидать Изгагина, спросить, как ночь прошла. Подойдя к обрыву, я глянул на его избушку и понял, что опоздал - ни лошади, ни телеги не было видно.

Первую ходку на разъезд мы начали в 9.30, и, переправившись через реку, вышли к двум палаткам, где ночевали туристы. Дежурные возились у костра, но на наши расспросы по поводу чего-либо необычного, имевшего быть прошлым вечером, уставились на нас с недоумением. К концу дня мы закончили переброску оборудования и вскоре уже сидели в поезде, глядя на проплывающие за окном деревья, скошенные луга и синие вершины Бардымского хребта на горизонте.

Тревожное настроение не покидало нас. Я чувствовал, что уезжая с Серги, мы увозим с собой бомбу замедленного действия, которая взорвется неизвестно когда и неизвестно где. Но главное - непонятно было, кем и с какой целью заложена эта бомба.

(продолжение следует)

Продолжаем нашу остросюжетную достоверную историю о щелпах, предыдущая серия здесь.

2. Ночь на покосе

Вопрос о том, что признавать реально существующим, а что выдумкой, наших древних предков не беспокоил: раз слово произнесено, значит, объект или явление, обозначаемое этим словом, обретает независимую от сознания сущность - так они считали. Во всяком случае, те из них, кто над этим вопросом задумывался. Христиане пошли еще дальше. Из истории святой инквизиции нам известно, что даже греховная мысль представляет собой опасную сущность, подлежащую искоренению. Иногда вместе с носителем.

И мы по праву можем гордиться тем, что именно в совсем недавней отечественной истории нашими родными "органами" широко применялся принцип: "был бы человек, а статья найдется". Что означает почти стопроцентную вероятность возникновения разнообразных, в том числе и опасных, сущностей там, где появляются хотя бы мало-мальские мозги. В рамках вышесказанного я и продолжу свой рассказ.

* * *

Участок речной долины, где располагался наш стационар, мы в шутку окрестили "Диким Западом". Причиной тому было некоторое сходство пейзажа, которым мы ежедневно любовались, с пейзажами карстовых районов тогдашней Югославии, где снималась популярная в то время серия немецко-югославских боевиков о жизни пионеров и индейцев Дикого Запада. Широкая сенокосная пойма напоминала участок прерии, замкнутый с востока крутой известняковой стеной длиной чуть ли не в полкилометра. Сходство подчеркивалось тем, что верхняя кромка скалы была абсолютно безлесной. Точнее говоря, там только начинали подниматься ряды маленьких сосенок, посаженных в начале шестидесятых. Но из поймы их не было видно.

Сейчас, 20 лет спустя, я иногда заглядываю в эти места и вижу молодой лес, поднявшийся на скалах и совершенно изменивший вид местности. Уже несколько лет покос, на котором когда-то страдовал старик Изгагин, заброшен, и подойти к скалам можно лишь, продираясь сквозь заросли крапивы и купыря, достигающие в этих местах высоты человеческого роста. Со скал видно, что заросли бурьяна повторяют очертания фундаментов давно исчезнувшего поселка.

Старик Изгагин рассказывал нам, что в довоенные еще годы здесь был построен поселок лесорубов и в нем жило до сотни людей, был магазин, начальная школа и даже кладбище, которое резко разрослось в военное время. Был здесь в ту пору организован один из многочисленных отрядов трудармии, который наполовину состоял из узбеков, принудительно перевезенных сюда из солнечного Узбекистана, и корейцев, вывезенных с побережья Аральского моря. О корейцах Изгагин вспоминал с уважением. Приехали в галстуках, при часах и с чемоданами, работали наравне с местными мужиками и оказались весьма живучими, чего не скажешь об узбеках. Те почти все зимой сорок третьего поумирали.

И не удивительно - по трескучему морозу, по лица в снегу, весь день с пилой-стахановкой, да с топором на лесосеке. А норма выработки - семь кубов в день: свалить, очистить от сучков, раскряжевать на метровые балясины, да в штабель сложить. И все на себе да на лошади. Паек же был всего триста граммов пшена в сутки. И те, кто со своего огорода да из тайги к этому пайку добавить ничего не смогли, участь имели простую и незавидную. И не убежишь далеко, хоть и конвоя нет - на первой же станции снимут с поезда и отправят уже в настоящий лагерь, а там - точно хана.

Кладбище, которое показал Изгагин, ничем не выделялось из соседних зарослей ивняка да ольшаника - ни следов оградок, ни холмиков. Только бурьян - трава забвения, да особое чувство, которое всегда посещает людей, оказавшихся в подобных местах. Может быть, эти ощущения вызываются какими-то тончайшими флюидами - обрывками предсмертных мыслей и чувств давно похороненных людей и их товарищей, еле державшихся на ногах, под вой февральской вьюги засыпавших неглубокие могилы комьями мерзлой земли вперемешку со снегом. Понимающих, что завтра настанет их черед и уже смирившихся с неизбежным концом.

Мы втроем, Изгагин, Сережа и я, уходили от кладбища по вечереющей пойме, уставленной смётанными стогами, выстроившимися вдоль розовеющей в лучах заходящего солнца известняковой стены, в которой кое-где виднелись отверстия - выходы небольших пещер. Молчал старик, погрузившийся в воспоминания. Молчали и мы, все еще находясь под впечатлением услышанного. Безмолвствовала и природа, полная умиротворения, которое всегда ощущается на исходе июля в тихие солнечные вечера.

(to be continued)

Продолжение. Предыдущая часть здесь.

* * *

Покос под скалой принадлежал старику Изгагину, крепкому с темным морщинистым лицом и корявыми ладонями местному леснику. Вскоре мы увидели, как он направил свою лошадку с крутого спуска в брод и услышали стук колес по крупной гальке. Выбравшись на берег, он заметил нас, поздоровался и пригласил к чаю. И хотя наш собственный чай уже плескался в наших иллюминаторах, мы поспешили вниз, надеясь получить хоть какое-то объяснение тому, что пережили ночью.

Выслушав нас, старик Изгагин помолчал, как бы раздумывая, стоит ли рассказывать двум пацанам одну из тайн, доверенных ему Сергой, потом буркнул: "Щелпы это".

По его тону мы поняли, что ему подобные нашему рассказы не в диковину. Дед пояснил, что живут щелпы здесь всегда, а толком о них никто ничего не знает, кроме того, что "облику они своего не имеют, а могут по обстоятельствам разное обличие принимать - то веткой на дереве прикинутся, то муравейником, то пеньком, и исчезать умеют бесследно".

По его словам, у щелпа не только обличия, но и размера нет, а живет он тем, что ему подвернется. В банке с консервами поселиться может и истребить все ее содержимое и покинуть эту банку, не повредив ни стенок, ни полуды, ни этикетки. Особливо они сгущенку уважают.

А быват, и в человеке поселится, да так, что ни человек тот, ни близкие ни о чем не догадываются, а только через время чахнет тот человек, да заговаривается. Про них в Воронино говорят: "Щелповщину понёс". Никто из таких не выживат. И года два тому назад одного слесаря хоронили, так мужики, что в могилу гроб опускали, в один голос заявили, что никак по комплекции покойника весу в нем того не было, какой должон быть...

Ну и много еще чего мог бы рассказать старик Изгагин, да только ряды уже подсохли и надо было ему сгребать их.

Мы почувствовали, что прикоснулись к чему-то такому, что никаких аналогов в нашем жизненном опыте и университетских познаниях не обнаруживало. Стало ясно, что окружающий нас мир содержит гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

И чувство нас не обмануло. Очень скоро, уже в городе эти события продолжились самым драматическим образом. Но это уже другая история, и она будет вскоре продолжена.

(to be continued)

Продолжение. Начало здесь.

* * *

Предчувствия меня не обманули. Год спустя, выгрузив из поезда свое имущество на бажуковский перрон, я принялся его перетаскивать на облюбованную площадку полевого стационара, расположенную на скалах, в пяти километрах от станции. Через два дня ко мне присоединился Сережа, наш новый лаборант, человек честолюбивый, старательный и преданный науке. Сроки, определенные программой, поджимали, и мы, не мешкая, взялись за работу.

Здесь необходимо пояснить, что для оценки потенциального фотосинтеза и характера биохимических процессов зеленых растений мы применяли методику "меченых" атомов. Суть ее в том, что изучаемому растению подавался углекислый газ, в молекулах которого обычный атом углерода-12 был заменен изотопом углерода-14. Этот изотоп нестабилен и распадается с образованием альфа-излучения, которое можно обнаружить счетчиком Гейгера. Таким образом, становится возможным определить скорость поглощения углекислого газа, установить, каким именно путем следует радиоактивная метка от простых сахаров до сложных молекул целлюлозы, крахмала и белков.

При хорошем солнечном освещении растения "схватывают" углерод в доли секунды, но нашей программой предусматривалось изучение ночной фиксации углерода, темпы которой во много раз ниже. Пометив в дневное время выбранные экземпляры растений особыми маркерами, видимыми в темноте, с наступлением ночи мы накрывали эти растения металлическими колпаками и через клапаны в верхней части давали каждому из них "пайку" радиоактивного углекислого газа. К утру, до наступления рассвета, колпаки должны были сниматься, растения - фиксироваться парами кипящего спирта, а после высушиваться, измельчаться и подвергаться радиационному и биохимическому анализу.

Первое дежурство выпало мне, и все прошло как будто нормально, а на следующую ночь на площадку пошел Сережа. Я долго не мог уснуть и лишь под утро меня одолел сон с какими-то тяжелыми кошмарами, которые прервало появление напарника.

Включив фонарик, я увидел бледное лицо Сергея с расширенными от ужаса зрачками. Из его сбивчивой речи я понял, что часть растений, бывшая под колпаками, ... исчезла! И это был тот самый очиток пурпурный, о котором я рассказывал выше. Однако мне было непонятно состояние крайнего испуга, охватившее моего коллегу. Чертыхаясь и досадуя, я вылез из теплой палатки в сырые предрассветные сумерки.

Под скалой с колпаками клубился плотный туман, заполнивший всю долину, зеленоватое свечение маркеров, укрепленных рядом с растениями, придавало всей местности зловещий вид. Внезапно волна неописуемого страха захлестнула мое еще не отошедшее от ночных кошмаров сознание. Я медленно попятился от обрыва, под которым, в клубах тумана, мне почудилось какое-то стремительное движение. Споткнувшись о какой-то неожиданно появившийся под ногами мягкий предмет, я упал и на четвереньках бросился к палатке.

С восходом солнца мы, так и не поспав, выползли к костровищу, развели огонь и, потихоньку согреваясь, безуспешно пытались понять виденные ночью факты и испытанные чувства. Сидя на скале, с кружками горячего чая, среди разбросанных колпаков и неубранных маркеров, мы испытывали одно желание - поскорее убраться отсюда.

(to be continued)

О щелпАх - ударение на второй слог. ЩелпЫ.

===========

Есть такой замечательный дядька с замечательной фамилией - Александр Добров. Учёный, биолог, насколько я понимаю, достаточно известный в своих кругах, доктор уже или нет, я не знаю. Работал в УрГУ, в УрО РАН, сейчас вроде национальными парком "Оленьи ручьи" занят. Году этак в 97-м он написал этот текст, а ваш непокорный слуга выступил литературным редактором.

5 лет назад мы ("Игла") работали на выборах в Михайловске, а это как раз Нижне-Сергинский район Свердловской области. Те самые места. Эта замечательная история вспомнилась, а через год я её разыскал и запостил в один форум, где завсегдатайствовал. А теперь решил перекинуть для сохранения в свой блог. Копирайт, повторюсь, не мой, но литературно-стилистическая обшлифовка моя.

Буду публиковать кусочками, по мере нарастания сюжета. По пятницам, поскольку у нас по пятницам всякое философское, мистическое и прочие тайны мира.

==================

Правда о щелпах
(краткий историко-биохимический очерк)

«Сон разума рождает чудовищ»

1. Начало

На исходе второго тысячелетия, в эпоху стремительного прогресса науки мы, россияне, стали свидетелями неожиданного интереса ко всему таинственному, мистическому, пахнущему серой или ладаном. Человек, воспитанный в традициях диалектического материализма и естествознания, может игнорировать этот бум, но лишь до определенных пределов.

Лично меня побудило взяться за перо то обстоятельство, что не совсем обычную историю, участником которой я стал 25 лет тому назад и которая до сей поры получает свое не совсем обычное продолжение, принялись обсуждать люди, имеющие к ней самое косвенное отношение либо вообще знающие о ней понаслышке.

Можно понять журналистов, для которых подобные события - хлеб насущный, но как понять стремление к искажению и фальсификации реальных фактов, к сочинению нелепых выдумок и попыткам поставить под сомнение доброе имя людей, бывших свидетелями и участниками описываемых событий, пусть даже их и сложно объяснить с точки зрения известных нам законов мироздания?!

Короче говоря, не могу молчать! А дело было так.

* * *

В конце 60-х лаборатория фотосинтеза Уральского Госуниверситета участвовала в Международной Биологической Программе, целью которой было определение потенциальной продуктивности биосферы Земли. Конкретно мы изучали физиологию и биохимию фотосинтеза полезных растений для вящей пользы родного сельского хозяйства, а также растений диких, причем, в экстремальных условиях Арктики, южных пустынь и скальных обнажений в умеренных широтах.

Для меня это была славная пора! Я только что защитил диплом и был полон неясных и светлых надежд, связанных с предстоящей научной карьерой, а главным образом, с тем, что неутоленная страсть к путешествиям нашла, наконец, выход.

Первую самостоятельную экспедицию было намечено провести в 130 км юго-западнее Свердловска, в долине реки Серги, которая уже тогда была объявлена памятником природы. Имеющая более чем стомиллионолетнюю историю, находящаяся на стыке лесостепи и тайги и оттого необычайно богатая и пестрая своей флорой и фауной, эта территория захватила меня, как и многих других, побывавших здесь, потрясающей одухотворенностью пейзажа.

По наивности думал я тогда, что дело лишь в окрестных красотах... И лишь теперь понимаю - она, эта одухотворенность, переменчива, как характер родившихся под знаком Водолея, как формы облаков или арктическая погода. Но в зеркалах плесов, журчании перекатов, белизне известняковых обрывов и плавных очертаниях лесных горизонтов, в ночном благоухании влажного леса, апрельском запахе тающего снега ощущаешь удивительную доброту и понимание, какие может обнаружить лишь женщина, любившая тебя многие годы.

У старожилов Серги (здесь я имею в виду не только своих друзей, поселившихся в Бажуково, но и широкий круг друзей и знакомых, живущих в городе) наблюдается такое явление – «синдром Бажукова». Отдельные представители современной медицинской науки определяют сие, как эндемическое вялотекущее психическое расстройство, зачастую переходящее в острую форму.

Выражается заболевание в том, что больной начинает испытывать неодолимое стремление к повторным контактам с Сергой вопреки интересам карьеры, заработка, семейных дел и т.д., а при невозможности осуществления контакта заболевает соматически или получает травмы разной степени тяжести и, достигнув возраста 70-80-90 лет, умирает. Случаев полного выздоровления практически не наблюдается. Так что всякая любовь - это палка о двух концах, но это так, к слову.

Первый полевой сезон 1971 года выдался на редкость дождливым, и запланированные опыты с наскальными растениями удалось выполнить лишь частично. Правда, мне удалось выбрать несколько удобных опытных участков и детально изучить видовой состав скальной флоры.

Тогда я впервые обратил внимание на несколько необычных растений, из которых меня особенно удивил очиток пурпурный. На каменистых солнцепеках очиток выглядит приземистым корявым растеньицем с мелкими темно-пурпурными цветками, собранными в плотный щиток, с упругими мясистыми листьями красноватого оттенка и одревесневшим искривленным стеблем. Он же, встреченный под пологом влажного пойменного леса, был неузнаваем. Высокие стебли, несущие нежные бледно-зеленые листья, заканчивались светло-розовыми рыхлыми соцветиями, источающими слабый медовый аромат. Только внимательное изучение конструкции растения убедило меня, что это один и тот же вид.

Вскоре я убедился, что очиток пурпурный - редкий «приспособленец». Я встречал его и в пойменных лугах, и в светлых лиственичниках, протянувшихся по обоим берегам реки неширокими лентами, и в составе материковых лугов, и на зарастающих пашнях, вдали от реки. Такая удивительная экологическая пластичность, конечно же, должна быть связана с какими-то уникальными биохимическими (как я тогда думал) особенностями этого растения.

Как-то неожиданно быстро закончился первый полевой сезон, и я, уехав в город, с головой погрузился в будни лаборатории. Но ощущение того, что нынче состоялось лишь первое знакомство с Сергой и главные события еще впереди, не покидали меня целый год.