Общение на любые темы — от тайн мироздания до преимуществ табличной вёрстки сайтов над блочной, от новых веяний в политконсалтинге до борьбы с демонами в природе и во FreeBSD, от проблем культуры до роли личности в обществе, от количества ангелов на кончике иглы до выяснения, чем компиляция лучше медитации. Читать могут все, писать — только зарегистрированные пользователи сайта.
Всего сообщений: 23320. Дата и время последнего сообщения: 13.11.11 15:51
Как-то раз, Семен Битов заснул в Сети. И ему приснилось, будто бы он – поток данных. Будто бы его скачивают там и сям, пристыковывают к нему свои комментарии и плодят его сущность, и сам он заходил на чужие компьютеры, прикидываясь музыкальными архивами. Смотрел чужие дневники и подглядывал за бабами сквозь подключенные камеры. В конце сна он понял, что попал в ужасную ситуацию, потому что к нему пришел огромный счет на оплату трафика с угрозой тотального удаления его из Сети. И не шевельнуться Семену никак: любое движение или действие – трафик. А трафик – деньги. Вот и проснулся в напряженном состоянии, будто бы шевельнуться нельзя, а заставляют.
Проснулся и облегченно вздохнул. Легкое сожаление царапало его правую половинку мозга – не быть ему музыкальным архивом и не наблюдать за другими сквозь глазки видео-камер. Дошло до Семена еще и то, что сны в Сети в разы красочней снов в действительности, а дойдя заставило вздохнуть ещё раз.
Утреннее небо отдавало зеленцой с малиновыми разводами по краю. Слева покрикивали дикие голодные гуси, собирающиеся на юг. Справа журчала вода, весело наполняющая чайник.
- Динь-динь, - сказал кран, - у вас намечается перерасход воды за этот месяц, что будем делать? Как всегда. Семену нравилось, как течет вода, и каждый месяц он входил в красные рамки перерасхода. А кран был настолько глуп, что не понимал этой Семеновской прихоти и его тонкой натуры эстета. - Ничего не делать, дальше жить, - грубо кинул крану Семен и поставил чайник на плиту. Газовая плита согласно ухнула так, что пара гусей шарахнулись в сторону, обиженно втянув шеи. Счетчик газа хихикнул и начал изображать из себя белку в колесе.
Семен сел за кухонный стол и предался философским размышлениям. Последний раз, когда он так делал - всё скатилось в трехдневный сетевой запой. Что его ожидало сейчас – он не знал и не хотел знать. Взглянув на гусиного вожака с лиловой манишкой, он по наитию подмигнул тому глазом. Вожак разом остепенился, подобрался, надулся и вразвалочку побрел навстречу Семену. Чайник бздынькнул и хорошо поставленным баритоном произнес: - Температура воды сто один градус по Цельсию, рекомендую выключить огонь. Семен махнул рукой в сторону плиты. - Валяй.
Гусь, тем временем, подошел и сложил голову Семену на колено. - Эх, Семен, - пробормотал гусь, - Ты хоть будешь по нас скучать? Мы по твоей музыке точно будем. Семен по-отечески положил гусю руку на покатое плечо крыла и с фатальной обреченностью произнес: - Гриша, ты самый понимающий гусь на свете. И я тебе благодарен за аудиторию. Я давно так славно не проводил время. - Семен покачал заросшей головой и продолжил, - Но наш мир циничен. Всё учитывается и подводится общий счет. Поднакоплю деньжат – и сразу рвану к вам на юг. На гастроли.
Гриша как-то очень понимающе посмотрел на Семена, снял голову с колена и гыкнул назад кому-то из своей стаи. Тут же подбежал еще один гусь, явно прокачанный атлет, судя по манере держать крылья растопыренными на бегу. Гриша посмотрел на гуся, затем на Семена и прогыкал звучным альтом: - Семен, я тебя не представлял Серафиму. Серафим у нас спортсмен и ему не составит труда перенести пару дней зимы вашего региона. Он залетит к тебе через месяцок с весточкой. Мы с тобой, Семен. Зеленый чай с вересковым цветом, отбитым у кухонного шкафа, был очень душистый и, скорее всего, из-за этого на глаза Семена навернулись слезы. Он вспоминал все прошедшее лето, все передряги, что вели его к творческим прорывам. Ведь другие люди не смогли оценить дар Семена, когда он так нуждался в этом. Он уже отчаялся и хотел уйти из этого мира. Но его спасли гуси, прилетевшие по зелено-малиновому небу. И в особенности Гриша, поразивший его смышленостью в самое сердце. В то время, как Семена окружал разговорчивый, но вечно что-то подсчитывающий мир, Гриша смог донести до Семена, что существует подход чистый от корысти и принуждения.
Вожак гусей так же смог вытащить Семена из Сети настолько, что тот начал понимать, что Сеть – это своеобразная добровольная тюрьма. Заключение, которое не давало Семену развиваться, засасывая в бесчисленных дебатах на всеобщих собраниях а ля «я-тут-самый-крутой».
Семен на прощание налил гусям целую бадью настоявшегося кумыса (Гриша обожал кумыс), предварительно основательно поцапавшись с холодильником на предмет нерационального распределения продуктов питания и необходимости срочного пополнения запасов. Гуси дружно десантировались из окна Семена и резво набрали высоту. Солнце уже давно палило жаркими лучами и сверкало на лоснящихся крыльях гусей. Сделав виртуозную петлю Нестерова, гуси резко ускорились в направлении юга, оставляя за собой знакомый инверсный след.
Оставшись наедине, Семен вспомнил, что идея стать музыкальным архивом – (музыкальной шкатулкой – подсказывала ему память эстета), вызвала у него приступ нездорового энтузиазма. Ведь это так прекрасно, когда любой, кто берет тебя в руки, может по своему желанию насладиться музыкой. Захотел – нажал на кнопочку. Не захотел – не нажал. И Семен сам себе пообещал, что ни за что не станет напоминать слушателю, что его услуги оплачиваются и, что уши слушателя нуждаются в отдыхе.
Наперекор всему расчетливому миру, Семен вышел на середину комнаты и сложился в аккуратную сверкающую пирамидку с одной клавишей PLAY и веселой стайкой гусей на южной стороне.
Школьные занятия идут своей чередой, от звонка до звонка. Родная речь, математика, рисование. Огромные коридоры, большие кабинеты, большие парты. Всё так незнакомо, но так уютно: знаешь, что для тебя нет заботы больше, чем аккуратное письмо в тетрадке. О других вещах позаботятся другие люди: выше ростом, жутко умные и самостоятельные.
Звонок.
Всё стало более чётким. Пространство сжалось в размерах, в людях появилась скука. Но все еще присутствует чувство уюта – слишком много неизведанного и много добрых рук, которые помогут. Еще один урок алгебры и вот она - Большая Перемена. Все мчатся на улицу и я вместе с ними: меня встречает пасмурная, но теплая погода. Всё мягко и интимно, потому что сверху есть крышка из облаков – как в любом домике-убежище.
Надо идти обедать - туда, где я люблю обедать. Трамвайчик неспешно делает круг, а возвращаюсь я на автобусе.
Вот и трамвай. Сажусь и еду, ощущая мерное покачивание вагона и ритмичный стук колес. Ритм обволакивает своей предсказуемостью, и я ненадолго погружаюсь в страну грёз. Нежданно-негаданно объявляют, что вагончик идет в депо. И такое бывает. Я выхожу из вагончика и натыкаюсь на отца. - Ну что, снова ушел с уроков? – пасмурный взгляд. Небольшой холодок пробегает по позвоночнику, но я знаю свою правоту: - Нет, я обедать еду. Отец продолжительно смотрит мне в глаза и кивает: - Поехали.
Мы садимся в следующий трамвай, и я ощущаю изменения вокруг. Отец молчит и смотрит в точку где-то на блестящем хромированном поручне. Оглядываясь по сторонам, понимаю – что не так. Мы стремительно едем по другой дороге, скорость трамвайчика просто ошеломляет: на поворотах ёкает сердце и в душу закрадывается страх перед бесконечной безостановочной дорогой, по которой он едет.
И всё-таки вагон останавливается. Быть может из-за моего нарастающего звериного желания сойти с него. Отец остается сидеть на своем месте, всецело поглощённый своими думами или пятном на поручне. Вагон встал на незнакомой пустоши. С одной стороны большой овраг, с другой вокзальный перрон. Пустошь вызывает во мне тоску по дому и я хочу во что бы то ни стало возвратиться обратно. Пока я пробираюсь обратно к остановке, из-за облаков выглядывает солнце: колючее холодное с ослепительно-белыми лучиками.
Забираясь в поезд, я ощущаю запах перегоревшей смазки и подгнивающих шпал с креозотом. Что-то знакомое бьется в моих воспоминаниях, но не может пробить того льда, который возник при взгляде на холодное солнце. Меня трогают за плечо, я оборачиваюсь и чувствую нежный поцелуй на своих губах. Ох! Как же я не заметил?!
Мои руки двигаются сами – они хотят быть ближе и чувствовать всё. А я хочу согреться.
Поезд толчком сдвигается с места. Мне снова уютно и тепло. Кто-то очень знакомый защищает меня от холодного солнца.
Это утро не похоже ни на что, оно и не утро вовсе, а короткий обрывок первого дня: проба, бесплатный образец, авантитул. Нечего делать. Некуда идти. Бессмысленно начинать что-то новое, ведь еще не убрано старое: посуда, скатерти, обертки от подарков, хвоя, осыпавшаяся на паркет.
Ложишься на рассвете, встаешь на закате, попусту болтаешься по дому, смотришь в окно. Солнце первого января что в Москве, что в Питере садится в четыре часа дня, так что достается на нашу долю разве что клочок серого света, иссеченный мелкими, незрелыми снежинками, или красная, болезненная заря, ничего не предвещающая, кроме быстро наваливающейся тьмы.
Странные чувства. Вот только что мы суетились, торопливо разливали шампанское, усердно старались успеть чокнуться, пока длится имперский, медленный бой курантов, пытались уловить и осознать момент таинственного перехода, когда старое время словно бы рассыпается в прах, а нового времени еще нет. Радовались, как и все всегда радуются в эту минуту, волновались, как будто боялись не справиться, не суметь проскочить в невидимые двери. Но, как и всегда, справились, проскочили. И вот теперь, открыв сонные глаза на вечерней заре, мы входим в это странное состояние – ни восторга, ни огорчения, ни спешки, ни сожаления, ни бодрости, ни усталости, ни похмелья.
Этот день – лишний, как бывает лишним подарок: получить его приятно, а что с ним делать – неизвестно. Этот день – короткий, короче всех остальных в году. В этот день не готовят - всего полно, да и едят только один раз, и то все вчерашнее и без разбору: ассорти салатов, изменивших вкус, подсохшие пироги, которые позабыли накрыть салфеткой, фаршированные яйца, если остались. То ли это завтрак – но с водкой и селедкой; то ли обед, но без супа. Этот день тихий: отсмеялись вчера, отвеселились, обессилели.
Хорошо в этот день быть за городом, на даче, в деревне. Хорошо надеть старую одежду с рваными рукавами, лысую шубу, которую стыдно людям показать, валенки. Хорошо выйти и тупо постоять, бессмысленно глядя на небо, а если повезет – на звезды. Хорошо чувствовать себя – собой: ничьим, непонятным самому себе, уютным и домашним, шестилетним, вечным. Хорошо любить и не ждать подвоха. Хорошо прислониться: к столбу крыльца или к человеку.
Этот день не запомнится, настолько он пуст. Что делали? – ничего. Куда ходили? – никуда. О чем говорили? Да вроде бы ни о чем. Запомнится только пустота и краткость, и приглушенный свет, и драгоценное безделье, и милая вялость, и сладкая зевота, и спутанные мысли, и глубокий ранний сон.
Как бы мы жили, если бы этого дня не было! Как справились бы с жизнью, с ее оглушительным и жестоким ревом, с этим валом смысла, понять который мы все равно не успеваем, с валом дней, наматывающим и наматывающим июли, и сентябри, и ноябри!
Лишний, пустой, чудный день, короткая палочка среди трех с половиной сотен длинных, незаметно подсунутый нам, расчетливым, нам, ищущим смысла, объяснений, оправданий. День без числа, вне людского счета, день просто так, - Благодать.
Был включён самый большой светящийся рекламный знак (создан компанией «Ситроен» и установлен на Эйфелевой башне в Париже), он был виден на расстоянии 38 км.
Разновидность исследования в сфере связей с общественностью, основанного на обратной связи с потребительской массой путем интервьюирования, использования линий бесплатной телефонной связи, работы с фокус-группами и т.п.
380-22-98
620141, Екатеринбург, Артинская, 17/3-28. Т/ф. 
Про жизнь нашу нелёгкую и радостную
